Блог

Немецкий язык: моя история любви (начало)

Когда в очередной раз приходится слышать, как кто-то из остряков цитирует британского филолога Ричарда Порсона, два с половиной века назад обронившего, что жизнь-де слишком коротка, чтобы учить немецкий, я обычно не спорю. Но думаю про себя: если уж на что-то и тратить жизнь, так это на изучение немецкого языка, раз ты не один из счастливцев, которые думают и говорят на нем с рождения.

Меня поражает красота немецких словоформ и завораживает звучащая немецкая речь. Мне бесконечно милы очертания немецких букв — написанные от руки, напечатанные, выбитые на камне, нанесенные яркой краской на фасад. Пусть у меня нет фундаментального образования, я точно знаю, что испытываемые чувства позволяют мне считаться филологом в исконном смысле этого слова. При этом неистовая любовь к немецкому — вполне закономерное следствие любви к родному языку, ведь у них так много общего. Чем больше схожих черт я замечаю, тем сильнее влюбляюсь.

Говоря об истоках этого большого, вот уже четвертый год переполняющего меня чувства, нельзя не вспомнить моего чудака-отца с его пыльными книгами по военной истории и технике, моделями истребителей под потолком и компьютерными стратегиями все на ту же тему (нетрудно догадаться, чью сторону в игре он принимал, если моими первыми словами на немецком были Luftwaffe и los!). Отец слушал Rammstein. Их музыкой, как прибойной волной, в свое время захлестнуло и меня.

Но если отец до сих пор пребывает в своем иллюзорном мире, притворяясь, что знает, о чем они поют, на деле так и не выучив немецкий, меня этой возможности лишил первый же ухажер-гимназист, который на мой легкомысленный щебет о любимых группах холодно заметил: «Как можно любить песни на языке, которого не понимаешь?» К теме мы больше не возвращались, но его слова крепко засели у меня в голове.

Полагаю, что исподволь я перенастроились на немецкий лад, пока училась в музыкальной школе. Разучивание инвенций Баха доставляло не меньше удовольствия, чем последующее знакомство с рядами аблаута. Впрочем, к системным занятиям я приступила лишь в зрелом возрасте, что было только к лучшему, ведь ни в гимназии, ни на журфаке мои мозги еще не окрепли в достаточной мере.

При этом немецкий все время маячил где-то на горизонте. Это ли не знак, что преподаватель ОТДЖ, на которого я три курса подряд смотрела как на божество, владел немецким и в юности даже ездил на стажировку в газету Fraunkfurter Rundschau по стипендиальной программе Германо-Российского форума! Как-то раз на лекцию он принес немецкую газету. Заметив, что я тут же сцапала ее и развернула с умным видом, он спросил: «Знаете немецкий»? «Немного» — не моргнув глазом, солгала я, хотя единственное, что я поняла из той газеты, было слово Soldaten (еще бы, с таким-то бэкграундом).

О своем вранье я со смешком вспоминала в 2016 во время подготовки к устному отборочному туру на ту же самую стипендиальную программу. Мысль о том, что я иду по пути, проторенном моим любимым преподавателем, придавала сил. В итоге я прошла отбор и отправилась в редакцию журнала Stern, захватив с собой его книгу по практической журналистике в качестве талисмана. А по дороге припомнила еще одну романтическую историю, связанную с немецкой прессой, в стиле «Аленького цветочка». Один (на тот момент весьма близкий) знакомый перед командировкой в Германию поинтересовался, что мне оттуда привезти. Я могла заказать ему любую сладость, любой сувенир или, на худой конец, какую-нибудь тряпку. Но я попросила газету на немецком. И получила то, что хотела, — Süddeutsche Zeitung, да еще и с носорогом Дюрера на первой полосе. Жаль, что та газета потерялась во время очередного переезда; с каким упоением я прочитала бы ее сейчас….

Однако судьбоносным все же следует считать появление в моей жизни самовлюбленного москвича-невротика. Жаль, что мне уже не доведется проверить, действительно ли он так хорошо знал немецкий, как утверждал. Но бравировать своими знаниями он умел и всегда любил. Не забыть, как однажды в ожидании поезда он ни с того ни с сего начал говорить что-то по-немецки, негромко, но отрывисто, с явным презрением ко мне, к себе и ко всему вокруг. А я продолжала смотреть на него с благоговением и таяла, таяла от нежности.

Главным образом нас роднила с ним привычка цепляться за прошлое. В детстве он несколько лет провел с родителями на севере Мюнхена в общежитии за белым забором по адресу Зондермайерштрассе 86, где до сих пор должен стоять каменный слон, о которого он однажды разбил часы одного южноафриканского пастора. Его тоска по тем краям была настолько сильна, что передалась мне. Я решила, что если когда-нибудь поеду в Германию, то только в Баварию. И это предопределило все.

Продолжение следует…

АС-КА
Языковая ассистентка с журналистскими инстинктами. Охочусь за качественной литературой по специальности. Мечтаю написать учебник русского языка для немецкоговорящих.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *